Почему попугаи повторяют слова, но не понимают смысла

Способность попугаев копировать человеческую речь — одно из тех явлений, которые одновременно восхищают и вводят в заблуждение. Когда попугай жако по имени Алекс, работавший с зоопсихологом Айрин Пепперберг, на вопрос «Какого цвета предмет?» отвечал «синий» и получал этот предмет независимо от того, где и как его показывали, рушилось представление о том, что птица просто механически имитирует звуки. Однако когда тот же жако или волнистый попугайчик в сотый раз произносит «Кеша хороший», это вовсе не означает, что он размышляет о собственных моральных качествах. Реальность, как всегда, сложнее и интереснее, чем простое «понимают — не понимают». Чтобы в ней разобраться, нужно начать с анатомии, пройти через эволюцию и закончить когнитивной наукой.

Анатомическая основа говорения у птиц принципиально иная, чем у людей. Человек производит звуки речи с помощью гортани, голосовых связок и сложных движений языка, губ и челюсти. У попугаев гортани нет. Вместо нее у них есть сиринкс — уникальный голосовой орган, расположенный глубоко в грудной клетке в месте разделения трахеи на бронхи. Сиринкс позволяет птице генерировать звук двумя независимыми источниками одновременно, а окружающие его мышцы способны менять натяжение перепонок с огромной точностью. Попугай может модулировать звук, меняя форму горла и движения клюва, но губы и щеки у него отсутствуют. Звуки «б», «п», «м», для которых человеку нужны губы, попугай имитирует за счет вибрации и резонанса в клюве и горловых мешках. Услышанный нами «привет» — это результат тончайшей акустической подделки, мастерски воспроизведенной совершенно иным инструментом.

Эта анатомия существует не для общения с людьми, а для коммуникации в естественной среде. В дикой природе попугаи — социальные птицы, живущие стаями, иногда насчитывающими сотни особей. Их контактные крики, сигналы опасности, призывы к кормлению и брачные песни формируют сложный акустический ландшафт, в котором каждая особь должна узнавать партнера, птенцов и соседей по стае. Исследования на диких попугаях, в частности на желтохохлых какаду в Австралии, показали, что у разных стай формируются локальные диалекты. Птицы, перемещаясь между группами, способны осваивать новый диалект, подобно тому как человек переключается на местный говор. Голос у попугая — это не только средство передачи сигнала об опасности, но и социальный маркер, инструмент поддержания связей и демонстрации принадлежности к группе. Именно эта врожденная склонность к вокальному обучению, то есть способность слышать звук и воспроизводить его, а не просто пользоваться жестко заданным набором криков от рождения, и сделала попугаев выдающимися имитаторами.

Среди всех птиц способность к вокальному обучению встречается крайне редко. Ею обладают только попугаи, певчие воробьиные и колибри, а также некоторые виды врановых. У млекопитающих она есть у людей, китообразных, летучих мышей и, в ограниченной степени, у слонов. Это эволюционно дорогостоящий навык, требующий развития особых мозговых структур, так называемых ядер песни, которые у видов без вокального обучения просто отсутствуют или находятся в рудиментарном состоянии. У попугаев эти ядра развиты особенно сильно, и, более того, у них есть дополнительная оболочка вокруг этих ядер, что, по мнению нейробиологов, объясняет их превосходство в имитации над другими птицами. Природа вложила ресурсы в эту систему не для того, чтобы попугаи говорили с людьми, а для того, чтобы они могли выживать в сложной социальной среде, где звук определяет, свой ты или чужой.

Теперь о самом провокационном вопросе — понимают ли они смысл. Здесь требуется точность формулировок, потому что слово «понимание» может означать совершенно разные вещи. Если под пониманием подразумевать способность механически связать определенный звук с определенной ситуацией или объектом — да, многие попугаи на это способны. Они выучивают, что когда они произносят «дай яблочко», перед ними появляется яблоко. Но происходит ли при этом в мозгу птицы то же, что в мозгу человека, который произносит эту фразу, осознавая значение каждого слова и их грамматическую связь? Почти наверняка нет.

Ключевой случай в исследовании этого вопроса — уже упомянутый жако Алекс. Его работа с Айрин Пепперберг строилась не на механическом повторении, а на системе вопросов и ответов. Алекс освоил названия десятков объектов, категории цвета и материала, понятия «одинаковый» и «разный», счет до шести и даже абстрактную концепцию «ноль». Когда ему показывали поднос с предметами разного цвета и спрашивали «сколько синих», он считал именно синие. Это не было случайным угадыванием, результаты многократно проверялись и публиковались в рецензируемых журналах. Важно, однако, что Алекса не учили пониманию речи в человеческом смысле. Его учили тому, что определенные звуковые метки, издаваемые им самим, имеют последствия и соответствуют определенным аспектам реальности. Он понимал, что звук «синий» применим к этому цвету и ни к какому другому. Но это не означает, что у него было человеческое переживание синевы или что он мог бы написать стихотворение о небе.

Современные исследования с использованием томографии и регистрации нейронной активности позволили заглянуть в мозг попугая во время вокализации. Выяснилось, что когда птица «разговаривает», у нее активируются не только моторные зоны, управляющие сиринксом, но и области, гомологичные тем, что у людей связаны с обработкой смысла. Мозг попугая не просто воспроизводит заученную моторную программу, он активно сопоставляет звуковой сигнал с контекстом. Особенно интересно открытие дофаминовой системы подкрепления в этих зонах. Когда попугай произносит звук и получает социальную реакцию от хозяина, происходит выброс дофамина, который закрепляет связь между звуком и ситуацией. Птица учится не просто издавать шум, а применять его как инструмент воздействия на социальную среду. Это уже не бездумная имитация, но еще и не языковое мышление. Это коммуникативное поведение, стоящее на пороге между инстинктом и осознанным намерением.

Большинство домашних попугаев, однако, не проходят интенсивного когнитивного обучения, какое было у Алекса. Они осваивают слова методом случайного подкрепления. Попугай, оставшись один, экспериментирует со звуками. В какой-то момент он издает последовательность, напоминающую слово. Если хозяин реагирует на это смехом, повторением, угощением, птица фиксирует: этот конкретный звук вызывает интерес и внимание социального партнера. Внимание для попугая — один из самых мощных стимулов. Дальше начинается оттачивание. Попугай подбирает интонацию и тембр, добиваясь максимально точного совпадения с услышанным образцом. Именно поэтому попугаи часто перенимают не только слова, но и эмоциональную окраску, кашель, смех, звук микроволновки или дверного звонка. Они не выделяют человеческую речь в отдельную категорию. Для них это просто еще один звук окружающей среды, который, будучи воспроизведенным, приносит социальное вознаграждение.

Эксперименты, проведенные уже после смерти Алекса, с другими попугаями показали, что даже без специального научного протокола некоторые птицы демонстрируют способность к спонтанному обобщению. Например, попугай, выучивший слово «вода» применительно к миске с питьем, может без дополнительного обучения начать использовать его при виде душа, крана или лужи. Это говорит о том, что в мозгу птицы формируется определенная категория, связанная с данным звуком, и она шире, чем единичный объект. Но это по-прежнему категоризация, а не владение языком в человеческом понимании. У попугая нет синтаксиса, он не строит предложений, изменяя порядок слов для передачи разных смыслов. Его коммуникативная система остается одноуровневой: звук — ситуация или звук — объект. Даже если он говорит «не хочу кашу», это не означает отрицания как логической операции, а является заученной звуковой формулой, которая ассоциирована с отказом от конкретной еды в конкретных обстоятельствах.

Почему же попугаи вообще эволюционировали в сторону такой пластичности, а, скажем, орлы или пингвины — нет? Ответ кроется в экологии и социальном устройстве. Попугаи — долгоживущие животные с большим мозгом относительно размеров тела. В дикой природе они живут в тропических лесах, где видимость ограничена, и акустический канал становится главным средством связи. Им нужно узнавать десятки сородичей, координировать полет в густой кроне, предупреждать о разных типах угроз. Жестко заданных от рождения сигналов для этого недостаточно. Приходится учиться всю жизнь, и вокальное научение — часть этого непрерывного обучения. Кроме того, попугаи, в отличие от многих птиц, кормят птенцов долго, иногда до года. Все это время молодые особи находятся в тесном акустическом контакте с родителями и стаей, впитывая звуковой репертуар, как дети впитывают язык.

Можно сказать, что попугай, произносящий слова, не является ни магнитофоном, ни лингвистом. Он находится в уникальной когнитивной нише, которая возникла в ходе эволюции для решения задач социальной коммуникации, а не для разговора с человеком. Когда мы слышим от него выученную фразу, мы имеем дело с результатом работы древнего нейробиологического механизма, который в дикой природе помогает стае держаться вместе, а в человеческом доме адаптировался к совершенно новой акустической среде. Попугай не понимает слов так, как понимаем их мы, но он понимает нечто не менее важное: что эти звуки создают связь между ним и его социальным партнером. И в этом смысле его мотивация говорить с нами не так уж сильно отличается от нашей — быть услышанным и получить отклик.