Щекотка, зевота, мурашки — зачем они нужны

Вы когда-нибудь ловили себя на том, что без всякой причины начинаете зевать, едва взглянув на зевающего коллегу на работе? Или, может быть, замечали, как по коже бегут мурашки от особенно пронзительной песни, хотя на улице плюс тридцать? А знаменитый вопрос «почему нельзя пощекотать самого себя», кажется, вообще относится к разряду тех детских загадок, над которыми взрослые ломают голову годами. Наше тело, которое мы, казалось бы, изучили вдоль и поперек, регулярно выкидывает такие странные фортели, что поневоле задумаешься: кто вообще это придумал и, главное, зачем?

Оказывается, за каждым таким, на первый взгляд бессмысленным, рефлексом стоит либо сложнейший эволюционный механизм выживания, либо тонкая настройка социального взаимодействия, а иногда и то и другое сразу. Давайте разберем эту троицу по косточкам — от нервных окончаний до древних отделов мозга — и выясним, зачем природе понадобилось делать нас такими чувствительными и «заразными».

Начнем с самого, пожалуй, загадочного и веселого феномена — щекотки. Почему мы смеемся, когда кто-то нас щекочет под ребрами, но если мы попробуем сделать то же самое движение собственной рукой, эффект будет равен нулю? Этим вопросом задавались еще во времена Аристотеля. Современная нейробиология, вооруженная сложной техникой, наконец дала точный ответ: всему виной мозжечок и хитрый механизм, который называется «эфферентная копия» (или forward model). Если говорить простыми словами, наш мозг — ленивый гений. Когда вы сами принимаете решение пощекотать себя, моторная кора посылает команду руке, и одновременно с этим в соматосенсорную кору (ту самую, что отвечает за осязание) уходит точная копия этого приказа — предупреждение: «Внимание, сейчас будет прикосновение в районе живота, не пугайтесь». Получив этот «спойлер» будущих ощущений, мозг снижает чувствительность, притупляет реакцию, и щекотка исчезает, не успев родиться.

В случае, когда щекочет кто-то другой, этого предупреждения нет. Прикосновение становится сюрпризом. Нервные окончания кожи посылают сигнал тревоги в соматосенсорную кору, и тут же подключается древний отдел, отвечающий за эмоции. Но и это еще не все. Немецкие ученые из Берлинского университета имени Гумбольдта провели в свое время весьма забавный (если не считать участия лабораторных крыс) эксперимент, опубликованный в журнале Science. Они щекотали крыс и следили за их мозгом. Выяснилось, что смех (у крыс это, конечно, ультразвуковое попискивание) возникает непосредственно в соматосенсорной коре, которая обычно считается сугубо техническим отделом. То есть реакция на щекотку — это не столько эмоция, сколько врожденный физиологический рефлекс, запускаемый фактором неожиданности и механическим давлением. Более того, оказалось, что щекотка напрямую завязана на настроении: если крысу пугать или держать в стрессе, она перестает на нее реагировать. Точно так же и человек, который чем-то сильно озабочен или подавлен, может не засмеяться от щекотки — мозг просто не в том состоянии, чтобы тратить ресурсы на эту игру.

Любопытно, что существует даже два типа щекотки, и у них, вероятно, разное происхождение. Первый тип называется книсмезис — это легкое прикосновение, вызывающее зуд и желание почесаться. Скорее всего, это защитный механизм, доставшийся нам от предков, которые жили в мире, полном насекомых и паразитов: вовремя почувствовать ползущую букашку было вопросом выживания. А вот второй тип — гаргалезис — это та самая сильная щекотка с хохотом и попытками оттолкнуть обидчика. Она нужна для социальной игры: так детеныши млекопитающих (и люди не исключение) учатся защищать уязвимые места и выстраивают иерархию в игровой форме. И, кстати, способность щекотать самого себя — это редкое отклонение. При некоторых психических расстройствах, например при шизофрении, этот внутренний «предсказатель» ломается, и человек может ощутить щекотку от собственного прикосновения, что говорит о разладе в механизме самоидентификации «я — не-я».

Если щекотка — это про неожиданность и игру, то зевота — это про охлаждение и эмпатию. Долгое время считалось, что мы зеваем от нехватки кислорода. Красивая теория рухнула, когда ученые предложили испытуемым дышать смесями с повышенным содержанием кислорода — зевать они от этого не перестали. Сегодня самая авторитетная гипотеза — терморегуляционная. Исследователь Эндрю Гэллап из Нью-Йоркского политехнического института провел блестящий эксперимент, который многое прояснил. Участникам прикладывали ко лбу и шее холодные или теплые компрессы и показывали видео с зевающими людьми. Результат оказался красноречивым: после холодного компресса «заразились» зевотой только 48% испытуемых, а после теплого — целых 85%. Более того, холодный компресс сокращал общее количество зевков втрое. То есть зевота работает как радиатор для процессора: когда мозг перегревается, глубокий вдох и зияние ртом обеспечивают приток прохладной крови к сосудам головы, способствуя оттоку тепла. Вот почему нас клонит в зевоту перед важным экзаменом (стресс греет мозг) или в душной, плохо проветриваемой комнате.

Но если с охлаждением все более-менее ясно, то вопрос «почему зевота так заразительна» ставит ученых в тупик уже не одно десятилетие. Почему одного взгляда на чей-то широко раскрытый рот достаточно, чтобы запустить тот же самый физиологический процесс у нас? Долгое время списывали на скуку. Однако нейробиологи из Туринского университета выяснили нечто гораздо более интересное. Они девять лет наблюдали за людьми в естественной среде и проанализировали 294 случая «слуховой» зевоты (когда человека не видно, но слышно), и результаты оказались сногсшибательными. Оказалось, что социальная связь между людьми влияет на заразность зевоты напрямую, причем даже когда вы не видите зевающего, а только слышите его. Родственники и близкие друзья «заражают» нас зевотой гораздо сильнее, чем незнакомцы. Это напрямую указывает на связь с эмпатией. Когда мы видим зевок друга, наш мозг (а именно задняя поясная кора и прекунеус — зоны, отвечающие за «теорию разума» и понимание чужих намерений) бессознательно примеряет его состояние на себя. Это как тонкая настройка: «Мне все равно, что у этого чувака перегрев, а вот моему брату надо помочь». Кстати, этим объясняется, почему дети с аутизмом, у которых могут быть трудности с распознаванием чужих эмоций, реже поддаются «заразной» зевоте. Мы зеваем вместе не потому, что нам скучно, а потому что мы социальные животные, и древний механизм синхронизации поведения группы срабатывает автоматически, даже если мы этого не осознаем.

Наконец, перейдем к самому красивому и поэтичному феномену — мурашкам, или, как их называют медики, пилоэрекции. Казалось бы, ну какой смысл в том, что от холодного ветра или любимой музыки волосы на руках встают дыбом? У наших волосатых предков все было просто: вздыбленная шерсть создает воздушную прослойку для сохранения тепла (когда холодно) и визуально увеличивает тело, делая обладателя страшнее для врага (когда страшно). Сегодня у человека, лишившегося густой шерсти, этот рефлекс — чистый рудимент. И, тем не менее, он никуда не делся. Каждый волосок на вашей руке связан с крошечной мышцей-поднимателем (arrector pili). Когда симпатическая нервная система (система «бей или беги») дает сигнал, эти мышцы сокращаются. Но самое интересное происходит, когда триггером становится не холод или опасность, а эмоциональный подъем.

Слушаете вы, скажем, вторую часть Симфонии №7 Шостаковича или песню Фредди Меркьюри — и вот уже мороз по коже. Ученые называют это «произвольно вызванной пилоэрекцией» или фризоном. С нейробиологической точки зрения, это сбой в системе, но сбой приятный. Мозг получает мощное дофаминовое подкрепление от неожиданного стимула (красивой музыки), и это перевозбуждение «переливается» через край в древние центры, управляющие вегетативными реакциями. В итоге эмоция (восторг, благоговение) превращается в физическое ощущение. Исследования показывают, что мурашки от музыки — это маркер особой чувствительности и, возможно, даже высокого уровня открытости новому опыту.

Но не все так просто. В последние годы биологи выяснили, что мурашки — это не просто бесполезный багаж прошлого. Как оказалось, сокращение тех самых мышц arrector pili выполняет критическую функцию для здоровья кожи. Когда мышца сжимается, она сдавливает сальную железу, помогая выдавливать кожное сало (себум), которое защищает нас от сухости и бактерий. И это еще не все. Место прикрепления этой мышцы к волосяному фолликулу создает нишу для стволовых клеток. Если мышца деградирует (что происходит при старении или стрессе), исчезает и защита стволовых клеток, волос перестает обновляться и наступает облысение. Получается удивительная вещь: способность покрываться мурашками от хорошей песни — это побочный эффект механизма, который позволяет вашим волосам расти, а коже оставаться эластичной. Эволюция просто не придумала способа отключить «эмоциональную» кнопку, не сломав при этом «ремонтный» механизм.

Таким образом, эти три странные реакции — лишь верхушка айсберга под названием «человеческое тело». Щекотка учит нас отличать свои действия от чужих и готовит к социальной игре. Зевота охлаждает мозг и служит безотказным детектором эмпатии, связывая группу в единое целое. А мурашки, этот пережиток волосатого прошлого, на деле оказались важным звеном в поддержании здоровья нашей кожи и волос. В следующий раз, когда у вас побегут мурашки от голоса любимого певца или вы поймаете себя на том, что зеваете в ответ на зевок прохожего, знайте: это не просто так. Ваше тело ведет сложнейшую работу по настройке биологических и социальных систем, напоминая о том, что мы все еще — очень древние, очень странные и невероятно интересно устроенные существа.